Дуэли поэта

Как всегда, в эти февральские дни вспоминаем роковую дуэль Пушкина с Дантесом… Давайте освежим в памяти, много ли вообще было дуэлей у Пушкина и какой они носили характер. В этом нам поможет статья поэта, переводчика и историка литературы Владислава Ходасевича (1886-1939), написанная им в феврале 1937 года. Она называется «Дуэльные истории». Мне она попалась на глаза в альманахе «Русский рубеж», № 5 (17), май 1992 года.

Всего Ходасевич насчитывает не менее двадцати дуэлей, начиная с состоявшейся в 1817 году дуэли со своим двоюродным дядей Павлом Исааковичем Ганнибалом. Не поделили они тогда между собой некую девицу Лошакову. Эта дуэль кончилась примирением.

Что касается примирений, то «они сделались одним из лейтмотивов в дуэльных историях Пушкина и всего лучше свидетельствуют о его быстрой возбудимости и лёгкой отходчивости. К сожалению, вторым лейтмотивом… была необоснованность вызовов, и эта черта проходит довольно отчётливо через всю биографию Пушкина», — пишет Ходасевич. Так, одного кишинёвского грека (фамилия его не сохранилась) Пушкин решил вызвать на дуэль за то, что тот удивился, как мог Пушкин не знать какую-то книгу, о которой случайно зашла речь.

Если говорить о дуэльной инициативе, то в пятнадцати из двадцати случаев вызов был сделан Пушкиным. Из тех пяти случаев, когда инициатива принадлежала его противникам, четыре раза Пушкин своими поступками дал повод к вызову, ибо он был обидчиком и зачинщиком ссоры.

Пожалуй, единственный случай, когда вызов был послан Пушкиным всё же по достаточным основаниям, был вызов, посланный Дантесу 4 ноября 1836 года. Развязные ухаживания Дантеса за супругой Пушкина Натальей Николаевной давали ему повод требовать удовлетворения.

Из перечисленных двадцати случаев до поединка дошли пять: с Кюхельбекером (1818), Зубовым (1821), Старовым (1822), неизвестным (1822?) и Дантесом (1837). Примечательно, что здесь в четырёх случаях из пяти вызов исходил от его противников и что, будучи вызван, Пушкин уже не искал примирения. И обратно: к собственным вызовам он относился менее серьёзно и, как только первый пыл ссоры в нём остывал, охотно шёл на мировую. В тех случаях, когда дуэли не состоялись, противников мирили общие друзья, после чего дело нередко кончалось пирушкой.

Достойно внимания то, как вёл себя Пушкин во время поединков. Стрелялся он только со Старовым, заправским дуэлянтом и храбрецом. Противники стрелялись сначала с шестнадцати, потом с двенадцати шагов. Из-за сильной метели оба делали промахи. В итоге дуэль всё-таки закончилась примирением. Старов тогда сказал Пушкину: «Вы так же хорошо стоите под пулями, как хорошо пишите».

Из трёх раз, когда он выходил на поединок с теми, кто вызвал его, он в двух случаях мужественно выстоял под выстрелами противников, но сам не стрелял. Сам же либо стрелял в воздух, либо вовсе отказывался стрелять. И это объяснимо: становясь к барьеру по вызову соперников, он всякий раз сознавал свою виновность в происшедшем столкновении.

Нельзя не коснуться здесь более подробно дуэли с Дантесом. Нашим отечественным пушкиноведением давно уже дана оценка подоплёки этой истории. Коснёмся самых принципиальных моментов.

Возьмём хотя бы статью Вадима Кожинова под названием «Из чьей руки?..», напечатанную в газете «Правда», № 37, 1989 год.

«Понимая гибель Пушкина как результат «рокового столкновения» с молодым красавчиком, мы недопустимо принижаем облик поэта». Достаточно напомнить, что утром 26 января (по старому стилю — Ред.) Пушкин послал не вызов Дантесу, а оскорбительное письмо Геккерну, который и побудил своего «приёмного сына» вызвать Пушкина к барьеру.

«Клеветнический «диплом», явившийся исходным пунктом трагического развития событий, имел в виду отнюдь не Дантеса, но императора Николая I». В пасквиле содержался гнуснейший намёк на то, что и камер-юнкерство, и ссуды, и звание «историографа» — всё это оплачено Пушкиным тою же ценою, что и благоденствие Нарышкина. Большего оскорбления поэту нанести было невозможно.

Но две в сущности совершенно различные «линии» (Дантеса и царя) сплелись в глазах будущих исследователей в один клубок. Это было обусловлено, надо думать, прежде всего тем, что Пушкин убеждённо считал изготовителем «диплома» Геккерна. И чуть ли не всё внимание тех, кто изучал историю гибели поэта, было направлено на Геккерна и его окружение (в частности, на князей Гагарина и Долгорукова).

Вадим Кожинов пишет: «Вопрос о том, кто именно сфабриковал «диплом», остаётся и по сей день нерешённым. Между тем этот, казалось бы, «технический вопрос» важен, так как мог бы дать в руки исследователей указующую нить».

Приводимая здесь статья интересна и тем, что в ней высказывается довольно серьёзно обоснованное предположение как об истинных заказчиках «диплома», так и о непосредственном его изготовителе.

Не будем здесь вдаваться в подробный пересказ статьи В. Кожинова и отсылаем всех интересующихся к первоисточнику. Сообщим лишь главные выводы.

Изготовителем «диплома» Кожинов считает Ф.И. Бруннова (1797-1875), который в 1829-1839 годах служил ближайшим личным помощником министра иностранных дел Нессельроде, а заказчиком — графиню Нессельроде.

Нам трудно судить, насколько убедительными в кругах пушкиноведов стали эти высказанные тридцать лет назад выводы. Время покажет.

Давайте читать и перечитывать Пушкина! Нам представляется, что это лучший способ хранить память о поэте.

Показать ещё

Новости по теме

Back to top button
Close